Ребята, забравши сетки и волосяные силочки, гурьбой побежали к деревне, чтобы сообщить странную новость про заезжего, выпускающего птичек на волю.
Когда я возвратился с прогулки по берегу, то опять встретил ребятишек, и они мне заявили:
— Копейку дашь за птичку, так носить будем! А то мамка не велела, — грит, — просите копейку.
Я не решился уронить себя в глазах маленьких дикарей, и обещал копейку.
Весь этот день я покупал птичек и выпускал их в окно.
Дети не жалели уж улетающих весело птичек, и некоторые даже задумались, видя, как иные, помятые, сонно сидят на раскрытом окне, разевая ротик.
Утром на другой день, только что я проснулся, как уже передо мною стояло у дверей моей клетки до десятка знакомых ребятишек-охотников, которые дожидались моего пробуждения, чтобы показать товар, на который так поднялась вчера ценность. У кого в руках, у кого в шапке, у кого в корзиночке были бедные пуночки. Снова было раскрыто окно, снова, весело чирикая, полетели пуночки.
Было отсчитано пятьдесят восемь копеек на всю братию, и такая уйма денег так огорошила ребят, что они с шумом бросились из комнаты, даже позабыв затворить двери.
В комнате только остался один Андрюшка. Я думал, что он нарочно не продает птиц, чтоб поднять еще цену; но он, оказалось, пришел с другими намерениями и спросил меня деловым образом, буду ли я покупать у него тетерю.
— Неси, — говорю я ему.