Андрей сел подле глухаря и стал любоваться.
— Старый! Нос-то у него уж почернел, не как у молодого! Лапы-то, лапы-то какие! Крылья-то-страсть! — И он осматривал его всего, раскрывал глаза, клюв, трогал за шею, осматривал обломанные о сучки когти, переворачивал его на все стороны и с таким серьезным видом, что я на него залюбовался.
— Тебе не жалко этого глухаря?
— Чего его жалеть? — даже удивился он, — а как мамка-то обрадуется, сестренка!
— Обрадуются? — спросил я.
— Как же! Есть нечего! Ты думаешь мы богаты? Только я и кормлю мать с Парашкою, вот промышляю. — И это было так важно сказано, что я уже не смеялся.
Девятилетний мальчик исполнял уже обязанности кормильца семьи, ходил с тяжелою отцовскою винтовкою в лес, рисковал жизнью.
Мы обошли с ним до полусотни ловушек, которые ему достались еще от деда в наследство, добыли до шести штук тетерь и еще глухаря и в конце всего этого путешествия мой спутник нагрузил не только себя, но взвалил и мне четыре тетерьки и глухаря на спину.
И я тащил, тащил эту тяжесть и посмеивался, как меня нагрузил пользующийся случаем мальчик.
— Ну, а что бы ты сделал со всей этой птицею, если бы пошел один?