Старый башмачник был поражен, как громом. Что Чуффеттино был лентяем, сорванцом, самым плохим учеником в школе, — это он, конечно, знал, но чтобы он мог дойти в своем поведении до того, чтобы быть выгнанным, — этого он не предполагал! Слова учителя его глубоко потрясли, и он в сильнейшем волнении бессвязно бормотал:
— И это еще!.. И это!.. О, что ты со мной делаешь! За что ты меня так мучаешь? С самого своего появления на свет этот ребенок причиняет мне одни только страдания… А я так желал его!.. Но что же мне теперь делать… Что делать? Выгнать его из дома — я не могу… Он мой сын и, к своему стыду, я люблю его… Он останется со мной. Но что я буду с ним делать? Что делать?..
Дядюшка Анастасий судорожно всхлипнул и отер глаза обратной стороной ладони. Чуффеттино в глубине души не был злым мальчиком. Горе отца его тронуло. Он подошел к нему и тихо шепнул:
— Папа… Я больше не буду… Прости!
— Жалкий ты мой! Ведь всего хуже ты сам себе делаешь. Я-то тебя прощу, да мое прощение беды не исправит… А поправить нужно.
— Я поправлю…
— Но как? Чем? Господин учитель! Научите нас, посоветуйте!..
— Отдайте его обучаться какому-нибудь ремеслу. По-моему это лучше всего. Если его хозяином будет человек взыскательный и строгий, — кто знает, — может быть, он и исправится.
Башмачник снова взялся за дратву; а герой наш протиснулся после долгих усилий между спиной отца и стеной лавчонки, заняв место бедного Джиджи.
Башмачник сидел внутри мастерской, а учитель напротив его, наполовину в мастерской, наполовину на улице, за недостатком места. Солнце безжалостно жгло его затылок, и учителю казалось, что он поджаривается.