«Увы, Вареньке нехватает чувств при исполнении ноктюрнов и элегий, именно так! А фуги?! – тотчас вспомнил Иван Андреевич и, как беспристрастный ценитель, уже не мог оставить фуг без внимания: – Как, Варенька играет фуги!.. И кто сказал, что под льдинками ее глаз не таятся чувства, которые составят счастье мужа и детей?.. Анданте! – воззвал к рассудку Иван Андреевич и снова потер виски. – Откуда взялись, однако, дети? Что за стремительное крещендо мысли! – Иван Андреевич обозрел Амура с золоченым луком. – Не пора ли покинуть предательскую беседку?.. Однако с чего он начал? Ах, да! У Вареньки удивительно женственное туше и… ну, вот опять все перепутал!.. У Вареньки именно женственная улыбка и мужское туше… Кажется, так? Ну да: туше и улыбка… От этих роз совсем закружится голова!..» Вспомнился Петербург и собственная супруга Марина Осиповна. Головокружение немедленно улеглось. У Марины Осиповны нет никакого туше и никакой улыбки. Вот и не вышла жизнь в четыре руки… И музыка не хочет жить в холодном, неуютном доме Ивана Андреевича.
Дядюшка вышел из беседки и, уходя, еще раз глянул на Амура. Бедный Амур лучших резцов! Он тоже много пережил. Он тоже возмужал в невзгодах. Трещины рассекли его чело, и взор его был суров и холоден, как мрамор.
Спасаясь от головокружения, Иван Андреевич уходил все дальше от роз, в глубь старого сада. Когда он свернул к яблоням, издалека донеслась чья-то песня. Дядюшка остановился и прислушался: слов нельзя было разобрать, но глубокий, чистый голос явственно долетал с Десны. Держась песни, Иван Андреевич повернул к реке, шагнул в прибрежные заросли и сквозь ольшаник, наконец, увидел песельницу. Рядом с нею сидел на траве Мишель.
«Да неужто Мишеля до сих пор няньки нянчат? Нечего сказать, воспитание!» – Иван Андреевич уже хотел выйти из засады, но побоялся спугнуть песню. Теперь в ней можно было разобрать каждое слово:
…Как повыше было Смоленска-города,
Что пониже было села Красного,
Что над рощею над зеленою,
Под березою под кудрявою,
На большом зеленом лугу
Стоял лагерь русской армии,