«А музыкантам нашим, – и это Иван Андреевич тоже решил твердо, – надобно немедля образовать песни, которые рождаются в честь и в память славного Двенадцатого года!»
Выйдя на Амуров лужок, он увидел, что с другой стороны к дому подходила Варвара Федоровна и рядом с нею шагал молодой архитектор. Варенька шла, склонив голову, и на устах ее играла улыбка. Веселый зодчий что-то говорил ей и при этом так размахивал руками, что поминутно сбивал на затылок свою шляпу. Увидел бы их Мишель, сразу бы сообразил: опять ссорятся! А Иван Андреевич не догадался.
– Варвара Федоровна! – закричал он еще издали и ускорил шаг. – Какую достал я сонату!.. Штейбельт!.. Восхищение!..
Дядюшка почти бежал между кустов. А розы все так же неудержимо стремились к Амуру. Но попрежнему суров и холоден был к ним резвокрылый переменчивый бог…
Глава третья
Гости из Смоленска – их было двое – приехали в Новоспасское на следующий день с утра. Они тотчас уединились с Иваном Николаевичем в кабинете; суматоха, поднявшаяся по всему дому, не проникала туда сквозь наглухо закрытые двери. Впрочем, суматохе не было доступа и наверх, в классную: на пороге классной стояла недреманым стражем Варвара Федоровна. Занятия шли обычным порядком. На смену диксионеру, как всегда, пришли диалоги, а после диктанта в точно положенный для нее час явилась история.
Словом, несмотря на прибытие важных персон, день ничем не отличался от других. Он не сулил никаких событий ни до обеда, ни в тот послеобеденный час, когда в зале в честь гостей была объявлена музыка.
Прибывшие персоны отнеслись к предстоящей музыке с благосклонностью. Все существенные кондиции предстоящих торгов по откупам были обсуждены и приведены к взаимному согласию. В таких приятных обстоятельствах и самый обед расположил души к возвышенному. Не препятствуя предметам важным, музыка теперь совсем не была лишней. Можно сказать, она явилась даже кстати. Словно бы в подтверждение этому, гость более завидной комплекции, едва войдя в залу, умеренно чихнул, на что второй гость ему отздравствовал, и все сосредоточились.
– Крузель! – провозгласил дядюшка Афанасий Андреевич.
Илья замер, ловя сигнал к началу. Солист Тишка поднес кларнет к губам и стал белее нотных листов.