– Позвольте, позвольте, куда же она пошла? – озадачился Иван Андреевич при неожиданном повороте голоса. – Ни на что не похоже!..
Но напев оставался все таким же ясным в своем стройном течении. И слышалась в нем та мудрая правда, которая не ищет себе ни прикрас, ни оправданий, а, торжествуя, хранит всеведущую простоту.
Легко и свободно песельница кончила песню.
– А тоника? Где же тоника? – взыскательно вопросил Иван Андреевич. Но тоники, без которой ничто в музыке не кончается, так и не последовало. Песня по-своему прибрала свои концы к своим началам!
«Подойди к ней с учеными рецептами, пожалуй, заблудишься, как в дремучем лесу!..»
Иван Андреевич даже глянул в растерянности на леса, которые тянулись за Десной. Постоял, не шевелясь, в кустарнике, да так и не решился спугнуть песельницу своим появлением. Авдотья пела новую песню. Уходя, Иван Андреевич все еще прислушивался:
«Нет, положительно, ни на что не похоже. Даже на те русские песни, которые столь часто исполняются ныне в столичных гостиных. Те песни – как песни. И все к ним прибрано: и мажор, и минор, и тоника… А эти, – он развел руками, – что же они такое есть?»
Он еще раз оглянулся на прибрежный ольшаник и, будто в самом деле выбрался из дремучего леса, с радостью увидел вдали Амуров лужок.
«А Мишель-то, Мишель! – вдруг вспомнил Иван Андреевич и опять остановился. Неужто он раньше не замечал, каков Мишель? И племянник предстал перед ним, как сидел на берегу Десны, подперев голову рукой и не спуская с песельницы глаз. – Так вот какие у Мишеля забавы? – еще раз подивился Иван Андреевич. – Ежели он так слушает, значит необыкновенное слышит. Коли так задумываться умеет над мужицкой песней, стало быть, надо поскорее приохотить его к истинной музыке. Не с няньками же ему до веку жить! Может быть, он на самом деле в шмаковских Глинок уродился?»
Иван Андреевич был готов не шутя заняться теперь музыкальным просвещением Мишеля.