Осень, осень!.. Березы, осины, ясени, словно у Успенья на ярмарке побывали, красного товара накупили, разоделись так, что в глазах рябит. А у ясени полушалок всех краше. Ольхи вокруг нее столпились, от зависти заходятся. Только ели молчат: они на обновы не падки. Ели на ярмарки не ходят, им терять нечего. А поровнялась с ними новоспасская коляска, протянули ей зеленые лапы. «Здравствуй, Михайла, куда торопишься?..» И сколько Мишель себя помнит, всегда у елей один разговор…
– Ко́да! Какая ко́да! – вскричал Иван Андреевич и свернул ноты в трубочку. – Эх, коли был бы ты музыкантом! – Тут он вспомнил, что собирался приобщить племянника к истинной музыке. – А что, Мишель, нянька все еще тебе песни поет?
– Да какая же, дядюшка, мне теперь нянька? Мне одиннадцатый год пошел! И Авдотья мне больше не нянька, – Мишель вздохнул. – Редко теперь поет, недосужно ей…
– А ты песни очень любишь?
Мишель глянул на дорогу, на лесную красоту. И хоть ехал он в гости к музыке, ответил твердо.
– Я песни больше всего люблю!
– – Да за что ж их любить? – удивился Иван Андреевич. – Бедные они, Мишель!
– Как так бедные?
– А так, гармонии у них нет…
– Чего?