Глава седьмая
…Как по морю, морю синему
Плыла лебедь с лебедятами…
Мишель стоит в классной перед фортепиано и пробует уложить песню на клавиши. А песня по ним не идет: жестко ей по косточкам ходить, жестко и непривычно!
И не плещет в песне лебедь, не взыграет море. Белая лебедь будто серой стала, и синее море замутилось. Мишель прикидывает по-всякому. Нет, не может фортепиано песню спеть так, как Авдотья голосом ее играет. Бился, бился – – и та песня и не та. Ни на голос, ни на подголоски не выходит. И прогневался фортепианист на фортепиано: где тебе, старой развалине, песни петь?!
Перебрался в залу к роялю, но и там повторилось то же. Почему же ты, рояль, все можешь, а песня к тебе не приворачивает? И сколько раз ни играл, не переливалась, качая лебедя, волна, не журчали за лебедятами веселые струйки.
Мишель хмурится и соображает: куда же подевались те песенные разводы?
А песня шаг по клавишам ступит и опять на Мишеля оглянется: «Куда мне теперь итти?» – «Сюда иди!» – сызнова перебирает клавиши Мишель. – «А тот шаг мне широк». – «Ну, вот этак переступи!» – «А этак будет мне тесно. Мне бы, милый, на самую малую стежку ступить, я бы сама к синему морю вышла, я бы тебе сама белой лебедью обернулась. Где они, мои стежки, на косточках показаны? В ум не возьму!»
А Мишель и сам тех стежек на клавишах не видит: нету их! Все на рояле выходит: и увертюры, и арии, и сонаты, и романсы. Только для песни стежек нет. Не занимать роялю ни блеска, ни чистоты, ни ярких голосов, а полевого песенного голоса нету.
Ох, музыка, душа моя! Не просто с тобой жить, не просто с тобой, музыка, песни играть!