И опять перебирает Мишель клавиши, вникает в загадку.
Сколько людей к фортепиано подходили и на нем песни играли, а той загадки не приметили. Бывает, правда, что песня на клавишах не так выходит, как ее поют в народе. И будто есть у песни такие голоса, что на ноты не ложатся. А какие такие могут быть голоса, ежели они в музыке не числятся? Если они у песни и есть, так, значит, от необразованности. Тут что-нибудь мужик по темноте напутал!
Мало ли людей к песням обращались. Мало ли их на фортепиано укладывали и даже на театры выводили. Да мимо клада все стороной прошли. Кто за семь верст его обошел, кто и ближе побывал – все равно мимо. А Михайла Иванович в селе Новоспасском, в детской, сидит и все глубже слушает. И сияет ему песенная красота всеми голосами, всеми подголосками. Он ее не упустит, сбережет…
Так в детской, у печки, и застала его, прийдя проведать, нянька Авдотья Ивановна.
– Вот теперь, нянька, ты меня забыла! Где пропадала?
– Ох, касатик! Куда мне пропасть? Сколько раз хаживала: то ты в Шмаково отъехал, то в учении сидишь, то на музыке играешь…
– Зато теперь я тебе песню сыграю. – Повел Авдотью к роялю, усадил в кресло, глянул на нее с ласковой хитрецой: – Теперь ты слушай-потрудись!..
…Как по морю, морю синему…
Барчук играл на косточках ту самую песню, которую ему Авдотья певала. Нянька слушала и дивилась. А порой вглядывалась в питомца недоуменно.
– Ну, каково, нянька?