– Экая старина! – удивился, перечитав объяснение, Иван Андреевич. – Неужели этакую чепуху тиснению предавали? А ведь чего же проще, маэстро… Контрапункт и есть в музыке голосоведение, только и всего!.. Да ты никак и о голосоведении не знаешь! Боже мой, чему же тебя учили! – еще раз посетовал Иван Андреевич, но, полный решимости, счел необходимым довершить музыкальное воспитание племянника: – Чтобы понять голосоведение, фугу постигни, фугу, мой друг!
Дядюшка играл фуги весьма искусно. Мишель быстро к нему приладился, и фуги пошли в четыре руки. В каждой фуге голоса вступали в очередь, по-новому повторяя одну и ту же тему; они сходились и расходились, сталкивались и отталкивались, чтобы опять сойтись в хитром противосложении. Но все это Мишель слышал еще в Новоспасском, когда сам разыгрывал фуги с Варварой Федоровной. Но контрапункт? Что же такое этот таинственный контрапункт?
– А вот он самый и есть, строгий контрапункт, – кончив фугу, снова объяснил Иван Андреевич. – Теперь разумеешь?
Но то ли контрапункт был так строг, что Иван Андреевич не решился покороче познакомить с ним неуча-племянника, то ли сам дядюшка состоял с ним только в дальнем знакомстве, – во всяком случае ни господин строгий контрапункт, ни замысловатая госпожа Фуга так и не пожелали объясниться с ельнинским провинциалом касательно своих правил.
Зато постепенно прояснилось главное предназначение столичной тетушки Марины Осиповны. Чем реже бывала дома Марина Осиповна, тем чаще музыка посещала кабинет Ивана Андреевича, а чем чаще оставалась Марина Осиповна в своих апартаментах, тем реже выезжал на музыкальные собрания дядюшка Иван Андреевич.
– Жан… – говорила мужу Марина Осиповна, и в буквальном переводе это всегда означало: прощай, музыка! – Жан! – повторяла тетушка, и Мишель наверное знал, что сегодня дядюшка уже не воскликнет: «Фора!» – и дядюшкины фалдочки, печально сникнув, никуда не полетят.
Марина Осиповна относилась к музыке еще строже, чем обошелся с Мишелем сам строгий контрапункт. Зато именно Марина Осиповна могла одна исполнить хотя бы и двойную фугу.
– Жан! – начинал экспозицию первый голос и звучал спокойно и решительно. – Жан! – тотчас вступал второй голос, но на кварту ниже, и если дядюшка еще сопротивлялся, тетушкина фуга победно шла к кульминации.
Словом, куда как достаточно было бы и одной тетушки Марины Осиповны для острастки музыке, а туг еще на Пасху, первую Пасху, которую Мишель проводил в Петербурге, привезли кузин. Раньше они только слали в Новоспасское поклоны и поцелуи в письмах. Теперь самолично прибыли из Екатерининского института, чтобы музыке вовсе не стало житья.
Все на свете девчонки одинаковы. Особенно допекала своими охами, ахами и смехом младшая кузина, Евгения Ивановна. Старшая, Софи, была, пожалуй, еще туда-сюда. И хотя болтала косичками перед самым носом Мишеля, но умеренно, и если вовремя от косичек посторониться, то можно было и не обращать на Софи особенного внимания…