И снова говорит Вильгельм Карлович об этом воздушном вольном стихе и снова видит перед собой будущие судьбы народные, и веет от лекции запретным вольным духом…
Нет, не бодрствует в пансионе начальство! Недремлющий звонок положил предел безумству, и Вильгельм Карлович, совершив путешествие в поэзию простонародную, быстро ушел…
Кюхельбекер преподает в пансионе российскую словесность и синтаксис, печатает в журналах стихи, состоит в масонах и сверх всего числится по той самой Коллегии иностранных дел, в которой предназначено служить Михаилу Глинке. Может быть, именно дипломатическое звание Вильгельма Карловича и пришлось особенно по душе Ивану Николаевичу, когда он устраивал Мишеля в пансион.
– Коли Вильгельм Карлович преподаст тебе, друг мой, навыки, потребные на поприще дипломатическом, – сказал тогда Иван Николаевич, – чего же лучше?
Но, кажется, только Иван Николаевич и обратил внимание на это обстоятельство, неведомо где о нем осведомившись. Уж во всяком случае не сам Вильгельм Карлович вспомнил о Коллегии иностранных дел.
Престранные бывают на свете дипломаты: одни на конгрессы ездят, трактаты пишут и всю Европу насквозь видят, а Вильгельм Карлович блуждает между трех обитающих в мезонине Глинок, как между трех сосен. Обратится, бывает, к Михаилу Глинке, но перед ним не Михаил, а Дмитрий; то вразумляет Дмитрия, и вдруг выяснится, что надо бы слушать вразумление совсем не Дмитрию, а Борису. Правда, все они Глинки, все смоленские и все одного корня. А Дмитрий и Борис еще и самому Вильгельму Карловичу сродни. Но не прошло двух лет, и Вильгельм Карлович разобрался: музыкант-то, оказывается, не Дмитрий и не Борис, а Глинка Михаил.
И странно: вовсе не пестуемые Кюхельбекером поэты, а именно вот этот сударик-музыкант зацепился за лекцию Вильгельма Карловича. Михаил Глинка и востоковский «Опыт» перечел. Он, пожалуй, и сам давно уразумел, что песенное слово течет вольно, не по ямбам, не по хореям, а по каким-то своим правилам. Но где искать эти правила? В ударениях голоса или в самом песенном слове? Не оттого ли так и прихотливо в своем течении это воздушное песенное слово, что столь же своенравен в своем движении и народный напев? Но тут «Опыт» не давал никакого ответа. И было похоже на то, что ни один музыкант не сочиняет музыку так, как ладит народ свои напевы, и ни один из поэтов не обращается к народному размеру в своих стихах.
Складка залегает на лбу Михаила Глинки. Мало того, что у народа музыка своя, – стихи у него, выходит, тоже свои. И в мажоре и в миноре богатырю тесно, и хореям с дактилями тоже не покоряется. Кто песни не поймет, тот и песенного стиха не услышит. А кто возьмется за вольный стих, тот без напева тоже ничего не разберет, – все концы к одному ведут…
А тут вскоре и произошел у питомца с наставником еще один любопытный разговор. Глинка играл на своем рояле «Как поднялися ветры буйные», а Вильгельм Карлович как раз в это время вышел из своей комнаты.
– Славная песня, сударик, дай-ка я еще раз послушаю! Ваша песня, смоленская?