Иван Андреевич берет ноты и решительно идет к роялю. И вдруг на полпути дядюшкины фалдочки впадают в меланхолический минор. Тогда и Михаил Глинка прислушивается: «охи» и «ахи» Евгении Ивановны, только что раздававшиеся за стеной дядюшкиного кабинета, внезапно перешли с звонкого форте на пиано. Даже модные башмачки Софи, бойко постукивавшие где-то совсем близко, затихли в робком пианиссимо. Дядюшка еще раз поглядел на ноты в полной нерешительности, потом глянул на часы.
– Стало быть, – заключает Иван Андреевич и еще раз смотрит на часы, – стало быть, вернулась Марина Осиповна, и мы никак не можем опоздать к обеду!
Потревоженный напрасно Вейгль так и не издает ни одной ноты из своих мелодий. Следом за дядюшкой Мишель идет в столовую, и здесь немедленно со всей силой проявляются удивительные свойства тетушки Марины Осиповны. Едва Спиридон внес суповую миску, оттуда, весело клубясь, вырвался ароматный пар. Но стоило этому ароматному пару подплыть к Марине Осиповне, как он тотчас замерз и виновато испарился. В присутствии Марины Осиповны мерзло все – суп, жаркое, рыба и даже соусы.
«Эх, изобразить бы теперь, как бьет в литавры дядька Михеич!» – думает Мишель, но вместо того сам готов испариться под ледяным взглядом тетушки.
А Софи как вошла в столовую, так ни разу и не глянула на Мишеля. И странное дело: когда Софи не обращает на тебя никакого внимания, тогда ужасно хочется, чтоб она хоть разок взглянула. Мишель ждал этого взгляда от блюда к блюду, пока Спиридон, обнаружив непрошенную прьпь, не явился с пирожным. Софи, так и не взглянув на кузена, отделила от пирожного крохотный кусочек и поднесла на ложечке к губам. Неужто может быть у девицы такой маленький ротик? От удивления Мишель сам раскрыл рот. Но именно в эту минуту прямо на него и прищурились несносные глаза: «А мы думали, что воспитанные юноши…»
Но обед кончился, и Марина Осиповна поднялась из-за стола.
– Вечером, Жан, – леденит она дядюшку, – мы званы к Салаевым. Вы не забудете, надеюсь?
– Всенепременно, ma chère[25], именно к Салаевым! – Ивану Андреевичу никак не удается припомнить: кто, бишь, эти Салаевы? Но, ничего не припомнив, дядюшка впадает в такой бравурный мажор, как будто всю жизнь он и прожил только для того, чтоб поехать, наконец, к Салаевым. – К Салаевым, ma chère, всенепременно к ним!..
Но, чорт возьми, до Салаевых Иван Андреевич отведет душу с племянником.
– Еще никто на свете не написал такой музыки, маэстро, – говорит Иван Андреевич, удалившись с Мишелем в кабинет и раскрывая Моцартову увертюру к «Дон-Жуану».