Давняя обида на Фильда увлекла Ивана Андреевича на новые импровизации.
– Кто оценит в Москве Фильдово туше? – тремолирует Иван Андреевич. Он, разумеется, ни на кого не намекает, но разве в Москве есть музыканты? Иван Андреевич опять ни на кого не намекает, хотя именно в Москве и нет Глинок – ни маленьких, ни больших, – кто же составит достойное общество неблагодарному Фильду?..
– А как идут твои дела с господином Цейнером, маэстро?
– С господином Цейнером, дядюшка, подвигаюсь и в механизме игры и в приобретении стиля, – раздумчиво отвечает племянник, – только вот интервалов с обращениями никак в толк не возьму! А господин Цейнер приказывает учить вдолбежку…
– Вдолбежку? Зачем же вдолбежку? – размышляет Иван Андреевич. – Однако дорожи наставлениями господина Цейнера, мой друг…
Иван Андреевич снова, кажется, готов вернуться к Фильду, так опрометчиво сменившему невскую столицу на белокаменную. Но время идет, а музыка все еще не началась. И Мишель, вместо того чтобы разыгрывать с дядюшкой в четыре руки, все еще праздно разглядывает ноты:
– Кто это, дядюшка?
– Где?
– Вон там, наверху! – На верхнюю полку, на которую указывает Мишель, въехал какой-то новый постоялец и, не смущаясь ветхого рубища, гордо взирает с высоты. – Кто это?
– Вейгль, маэстро. Да разве ты еще не слыхал? А коли не слыхал, так с него и начнем!