– На то ваша воля, дядюшка! – отвечает племянник и тоже тянется к нотам.
Давние знакомцы смотрят на него со всех полок. Старик Бах живет здесь в гордом уединении, за оградой суровых, тяжелых переплетов. Время стерло надписи на соседних корешках, но и без надписей известно, что там расположились неразлучные Керубини и Мегюль. Полкой выше роскошествует в бельэтаже баловень фортуны Россини. А еще выше, как бездомный бродяга, кочует по мансардам Моцарт, и, как всегда, гонится за ним его былой соперник Сальери.
Вечная война идет на нотных полках в дядюшкином кабинете: итальянцы наседают на французов, французы теснят итальянцев, а немецкие педанты, от которых давно отмахнулись и Бах, и Гендель, и Гайдн, под шумок захватывают полку за полкой.
Будь бы дядюшка Иван Андреевич в своем кабинете хозяин, он бы, конечно, отдал лучшие места фортепианистам: свой своему поневоле брат! Но какой же дядюшка хозяин, если и при нужде не найдет на своих полках ни сонаты Клементи, ни концерта Гуммеля.
– Что вы ищете, дядюшка?
– Не знаешь ли хоть ты, маэстро, куда исчез Фильд?
– Знаю.
– А ну? – загорается надеждой Иван Андреевич.
– Фильд, дядюшка, – без тени улыбки объясняет Глинка, – благоденствует в Москве…
– Благодарствую! – оторвавшись от полок, саркастически раскланивается Иван Андреевич. – Без тебя не знал, барабанная голова! Про Фильдовы ноктюрны спрашиваю… – Но, забыв о ноктюрнах, дядюшка делает внезапную модуляцию, обращенную к переменчивому Фильду: – Променять Петербург на Москву! Да чем же мы ему не потрафили, маэстро, а?