Потомство грозное не вспомнит обо мне,
И гроб несчастного в пустыне мрачной, дикой
Забвенья порастет ползучей повиликой…
Но в гостиную совсем некстати вошла горничная.
– Барышня! – сказала она. – Почивать пора! Барыня настрого приказали…
– Иду, Даша, – ответила Софи и протянула руку Мишелю. – Доброй ночи, cousin!
Софи насмешливо прищурилась, и башмачки ее бойко застучали по паркету.
Прахом пошли благоприобретенные через Льва Пушкина стихи…
Мишель ворочался на кровати в гостевой, пока перед ним не предстал со свечой и в халате дядюшка Иван Андреевич.
– Я, маэстро, только на минутку к тебе… Да ты никак спишь? Ну, спи, спи!.. Соскучился я, признаться, у этих Салаевых… – Дядюшка говорил под сурдинку, хотя апартаменты Марины Осиповны находились на противоположной стороне вместительной квартиры. – Можешь ты себе вообразить, маэстро, за целый вечер – ни слова о музыке! И это люди!.. Да ты опять спишь? – Дядюшка прислушался, и хотя не получил ответа, все-таки продолжал: – А Моцарт, маэстро, именно в «Дон-Жуане» разрешил величайшие задачи драматической музыки!.. – И при мысли о Моцарте дядюшка храбро отбросил сурдинку: – О, Моцарт!..