Во поле пролегала…
«Что ж для тебя, песня, новые ноты сочинять, что ли?» – урезонивает неподатливую «дороженьку» фортепианист.
А песня по клавишам походит и опять его поучает: «В древности, точно, было, что певчие дьяки по крюкам пели, видал крюки?..» Смутно помнится Михаилу Глинке, что у пономаря Петровича видел когда-то прадедово наследство: крюковые книги, в которых песнопение по крюкам обозначалось, по киноварным метам шло, по крыжам да по сорочьим ножкам. «Неужели же надо к песне через древность пробираться?» – думает Глинка и опять ответа ждет…
А песня тут как тут: «Ни древним крюком меня не добудешь, ни в кружочках не увидишь, пока не найдешь ко мне столбовой дороги-большака!..»
И, может быть, тут бы и смилостивилась песня, показала путь, да спугнул ее Иван Екимович. Подинспектор Колмаков, стоя в дверях, уже три раза окликал своего любимца.
– Опять мыслишь, мал золотник? – догадывается Иван Екимович. – Берегись размышлений, homo sapiens![36] Помни: голова дана в украшение человеку! – И, завершив сентенцию, подинспектор вспомнил: – Ступай-ка в приемную, к тебе посетитель.
– Ко мне?!
Это было странно: до субботы оставалось целых три дня. Уж не батюшка ли прибыл самолично, чтобы отправить Мишеля с Мельгуновыми в Париж?
Но по приемной нетерпеливо летали фалдочки дядюшки Ивана Андреевича.
– Дядюшка, что случилось?