– Ты знаешь автора? – спрашивали у Маркевича все: и любители поэзии и даже приверженцы прозы.
– Знаю! – минуту поколебавшись, гордо отвечал Медведь.
Он и в самом деле якшался с журнальной братией с тех пор, как свел его с «Невским зрителем» усердный вкладчик журнала Вильгельм Кюхельбекер. Но, по правде признаться, он только мельком видел молодого сочинителя сатиры «К временщику».
О стихотворении дотоле безвестного Кондратия Рылеева заговорил весь Петербург…
А в пансионе в назначенный по расписанию день все еще всходил на кафедру профессор Куницын и трактовал право естественное; восторженный и робкий Галич все еще объяснял питомцам ифику, сиречь философию нравственную. И это было тем более странно, что с высоты царского престола давно было приказано вогнать в чахотку всех философов…
Глава четвертая
Глинка переменил учителя по фортепиано и теперь усердно занимался с Шарлем Майером. Истинный артист, фортепианист и композитор, Шарль Майер говорил:
– Как высшую степень совершенства я могу назвать, господин Глинка, Моцарта, Керубини, Бетховена. На них мы и сосредоточим наше внимание.
В меру своих сил учитель разъяснял Глинке то, чего он добивался с такой страстью. Каковы в музыке правила сочинения? Ученик хотел знать не только общие законы, по которым сочиняют музыку, но и те, по которым сама музыка живет в сознании людей. К этому нетерпеливый ученик скромно добавлял, что он непрочь был бы услышать, как и по каким правилам музыка воплощает мысль композитора. Но здесь уже и сам учитель не вполне понимал ученика.
– Вас интересует форма, господин Глинка?