Они углубились в бетховенскую увертюру, а Глинка еще раз убедился в одном: когда талант владеет наукой, он сам рушит любое правило, чтобы создать новое. Может ли все это объяснить автор «Михаила Архангела»? Мысль о знакомстве с Иоганном Мюллером скользнула мимо внимания. Строгий немецкий контрапункт показался даже издали страшным нетерпеливому воображению.
Уроки с Шарлем Майером продолжались, а в театре и на концертах Глинка прислушивался к сочинителям, и ни на минуту не покидала его давняя забота: как же стать действователем самому? Когда-то казалось, что сядешь рядом со шмаковским скрипачом Алексеем, поднимешь смычок и, равняясь на Илью, уже становишься действователем. Теперь, живя в Петербурге третью зиму, Глинка ни разу не попытался пристроиться к оркестру. Играть в оркестре – это, пожалуй, все равно, что копировать штрих в штрих чужих Диан или читать, как Лев Пушкин, чужие стихи…
Но в том-то и дело, что и у Левушки Пушкина была своя тайна, в которую проникла острая мордочка благочестивой лисы. Оказывается, Лев и сам сочиняет стихи, только никогда никому их не читает. Никакие моченые яблоки, никакие тянучки не в состоянии вырвать их у автора. Даже Сергей Соболевский, кажется, только подозревает, только чует эту тайну.
Михаил Глинка присматривается к Левушке Пушкину. Неужто и он тоже действователь? И пиитический Римский-Корсак? И Сен-Пьер Мельгунов, возвестивший миру приближение весны, а теперь скачущий по Европам?..
К действователям в поэзии можно было бы причислить и Медведя, потому что и Медведь, служа Аполлону, усердно кропал свои неуклюжие рифмы и, трудясь, пел одну за другой свои украинские песни… Словом, среди всех действователей один Глинка пребывает в полном бездействии и, бывает, целыми днями хандрит…
И чего ему надо, не известно. Кажется, уж на что строгий судия дядюшка Иван Андреевич, а и тот все чаще аттестует племянника изрядным фортепианистом.
Все чаще приходится Глинке играть в собраниях. Даже сам генерал-музыкант Федор Петрович Львов все охотнее удостаивает юнца доверительной беседой. И снова слышит Глинка о беспокойном действователе Николае Александровиче Львове. Мало, что Николай Александрович собирал песни. Он, оказывается, оперы сочинял…
– Музыку? – спросил Глинка.
– Нет, поэмы для музыкантов! – ответил Федор Петрович.
– А кто же их на музыку переводил?