– Разыскал Николай Александрович компониста себе подстать. Теперь, я чаю, никто уж и имени его не помнит… Про Евстигнея сына Фомина не приходилось тебе слышать, государь мой, даром, что ты к музыке привержен?
Глинке пришлось признаться, что он действительно имени такого нигде не встречал, а об операх его и говорить нечего.
– Тоже горячий человек был, крутой кипяток! – продолжал Федор Петрович. – Ну, и не вышло толку… А могло выйти… И уж коли любопытен ты, государь мой, его историю слушать, то надобно тебе для начала рассказать, что был он, Евстигней Фомин, самого низкого звания, но в музыке такой самород, что Академия художеств послала его на казенный кошт в Болонскую академию. А в Болонье Евстигней Ипатыч патент на академика музыки в два года отхватил! – Федор Петрович приостановился, припоминая давние годы. – Мало того, ты слушай, что с ним в Болонье приключилось! Всего за несколько лет до него отрок Моцарт такой же патент получил, и Евстигнея Фомина тот же профессор принял – сам бог контрапункта, падре Мартини!..
– Падре Мартини? – заинтересовался дядюшка Иван Андреевич и подошел поближе. – Можно ли этакое вообразить!
– Именно так, сударь, – подтвердил Федор Петрович, – и оный бог контрапункта посвятил солдатского сына в божественные свои тайны, а Евстигней Фомин его российскими песнями усладил…
– Этакое невежество и вовсе вообразить невозможно! – огорчился дядюшка Иван Андреевич. – Первому контрапунктисту вселенной – и вдруг какую-нибудь рязанскую «Лучину», а? И все от строптивости, Федор Петрович! Учиться у Европы не хотим, а с «Лучиной» лезем!..
– Дядюшка! – взмолился Глинка, чувствуя, что дядюшкины фалдочки только начали стремительный лёт.
– Я с вами никак не соглашусь! – вступился Федор Петрович и сурово глянул на дядюшку из-под колючих бровей. – Пора бы, сударь, к российским песням и просвещенное ухо приклонить: в песнях, сударь, жизнь музыки! – Федор Петрович глянул на дядюшку еще раз: под колючими бровями теперь полыхали целые костры. Не только дядюшка, но и племянник подивился: до чего ж может вскипеть подернутая пеплом старость!
Федор Петрович, разочтясь с противником, снова обратился к рассказу:
– А вернулся болонский академик Евсгигней Фомин в Петербург, и свел его бог с Николаем Александровичем… Николай Александрович сочинил для оперы поэму об ямщиках, а Фомин ее коротким часом на музыку переложил… – Старик развел руками и недоуменно закончил: – Целую оперку, изволите видеть, сладили. А дельного ничего не вышло… Песни же компониста и одолели… Я тебе сказывал, что Фомин горяч был? Тут он и попал впросак: вместо того чтобы песни наши украсить европейской гармонией, он сию гармонию под песни гнул…