Михаил Глинка, воспользовавшись молчанием, задал старику вопрос, который, казалось, мог решить собственную его участь:
– Федор Петрович, а что же надобно с песней сделать?
– Облечь ее в гармонию по всем правилам европейской науки, государь ты мой!
– Но ведь многие сочинители именно так и поступают…
– Не так, вовсе не так! – даже пристукнул кулаком по столу Федор Петрович. – Не гармонию к песне ищут, а умствованиями ее загромождают, в барабанные лохмотья, в свистульки рядят, а того не понимают, что простую, но искусную мелодию по правилам европейским так прибрать должно, чтобы не допустить в напеве ни малейшего изменения коренной мысли…
– Но возможно ли соединить несоединимое? – еще раз спросил Глинка.
– Таланту все возможно! – откликнулся Федор Петрович и снова заговорил о том, какие неизведанные красоты откроются миру, когда коренные мысли российских напевов облекутся в ученую гармонию.
Глинка слушал молча, думая про себя: «А дай Федору Петровичу волю, не достанется ли сызнова песням от генерал-музыканта?..» И еще сильнее захотелось Михаилу Глинке хотя бы одним глазом глянуть на те нотные листы, на которых когда-то гнул заморскую гармонию Евстигней Фомин под песенный норов. Но, кажется, и следа нигде не осталось от тех дерзких проб.
Глинка усердно ходил к Шарлю Майеру и вел с ним разговоры о правилах искусства. И снова отвечал ему учитель:
– Правила искусства? Как высшую степень совершенства я могу назвать вам, мой друг, Моцарта, Керубини, Бетховена… Те правила, которых вы столь упорно ищете, гении часто создают, нарушая общепризнанные эталоны… Итак, углубимся в Бетховена…