– И сочиню…
– Он сочинит «Лесту»! – засмеялась Софи. В ее смехе, в ее глазах и даже в белой пуховой косынке, которая покрывала ее плечи, было столько иронии, что днепровская злодейка могла считать дело сделанным.
И в самом деле: Софи отвернулась и быстро пошла к дому одна.
Там Глинка вскоре и нашел ее в гордом одиночестве, на верхнем маленьком балконе. К балкону вплотную тянулись липы и мягким шелестом ветвей выражали полное сочувствие обиженной Софи.
– Милая Софи, – начал раскаявшийся кузен, – я вовсе не хотел хвалиться перед вами, что я сочиню «Лесту»… – Он остановился, но упрямый хохолок на голове одобрительно кивнул, подстрекая к продолжению: – Для «Лесты» нужен очень дурной вкус, Софи, и самые низкие понятия о музыке! – Он глянул на нее, выжидая бури, но Софи молчала.
Видимо, сама колдовка Леста промахнулась на этот раз, оставив без наблюдений верхний маленький балкон, укрытый липами. Софи смиренно молчала, и Мишель имел полную возможность продолжать:
– Вот и вы, мой друг, прогневались на меня за непочтительный отзыв о «Лесте»! Но полно, стоит ли она чьих-нибудь чувств?.. Надобно же сказать когда-нибудь правду об этой колдовке, что бы ни писали о ней в журналах… Вы меня слушаете, Софи?
Софи, должно быть, слушала. По крайней мере она ничем не проявляла своих оскорбленных чувств. Глинка сел на перила. Он еще не решился взять Софи за руку, но говорил с той горячностью, которой она никак не подозревала в нем.
– «Лестой» восторгались наши отцы. Неужто ей же обречены и наши потомки? Говорят – романтическая опера; какой вздор! Романтизм не может быть без мысли, а музыка не живет чувствительностью вместо чувств…
– Но Леста любит князя Видостана, Мишель! – вступилась Софи и еще больше закуталась в свою пуховую косынку.