– Можно умереть, пока вы скажете хоть одно слово!
– Извольте, Софи, вам первой признаюсь: мне хочется работать на театре…
– Какая счастливая мысль, Мишель! Но что вы будете делать на театре? – Тут Софи еще раз метнула ядовитую стрелу: – Малевать мертвые головы?
– Не думаю, – отвечал Глинка, не обратив внимания на великолепный сарказм. – Мне хотелось бы работать по музыкальной части. – Он решился, наконец, на самое важное признание: – Может быть, я испытаю… путь компониста… Только никому ни слова об этом, голубушка Софи!
– Разве вы забыли, Мишель, что я ваш первый и единственный друг? – и Софи протянула ему руку.
На этот раз всемогущей колдовке Лесте не удалось разбить алтарь дружбы…
Молодые люди долго просидели вдвоем, мечтая о театре. И тут они опять чуть-чуть не поссорились. Софи и сама непрочь была бы стать артисткой и спеть Лесту, непременно Лесту, что бы ни говорил Мишель… Но лукавая Розина, которую тоже хотела петь Софи, быстро их помирила. Софи хотела стать еще донной Анной в Моцартовом «Дон-Жуане», и Мишель так увлекся этим проектом, что почти ничего не рассказал о собственных замыслах.
Ночью, устраиваясь на покой с Иваном Андреевичем, Мишель спросил:
– Дядюшка, что же с нами будет?
– Вообрази, маэстро, господин Жеребцов сулит, что после «Лесты» он попотчует нас собственно им изобретенной апофеозой!