– A voilá ça! – восклицала тетушка, разглядывая Мишеля.
Но племянник был все тот же, и никак нельзя было понять, почему снова обнимает его безжалостный Athanas.
А дядюшка Иван Андреевич тоже глядел на Мишеля так, будто видел его впервые.
– Кто бы мог вообразить, маэстро, – допытывался он, – откуда ты взял этакие нюансы в репризе?
Но отвечать Ивану Андреевичу было бесполезно, потому что дядюшка, не дожидаясь ответа, продолжал:
– Кто бы мог вообразить, этакое maestoso![43].
Ничто не могло исправить дядюшку Ивана Андреевича: ни семейные фуги, ни просроченные проценты. Стоило почуять ему истинного артиста – и снова горела ненасытная его душа.
– Признаюсь, маэстро, – сказал дядюшка Иван Андреевич, разобрав все оттенки в сыгранной увертюре, – признаюсь… – и опять не договорил.
– А я думала, Мишель, – прищурилась Софи, – что вы будете играть совсем другое, но я ошиблась. Ведь это был только Мегюль!.. – и при имени Мегюля она сложила губы в трубочку, потому что это очень ей шло.
– Милая Софи, если когда-нибудь я…