– А может, и одумается твоя песня, – продолжала Авдотья, – одумается да сама домой вернется.
– А как ей дальше жить? – спросил Мишель.
– В поучении быть, милый, всякую дорожку искать своим умом!
– Все ты знаешь, нянька! А если песня у тебя про путь-дорогу спросит, ты ей покажешь?
– Вот этого, Михайлушка, не могу!
– И я не могу, – вздохнул Мишель, и упрямая складка залегла у него на лбу, – сколько ни пробовал – не могу!..
Он снова играл ей разные песни, над которыми столько передумал в Петербурге. То были чувствительные романсы, родившиеся от российских песен.
– Чудно́, Михайлушка, – говорила Авдотья, – будто в лес завел, да и лес-то нездешний… – Нянька в самом деле оглядывалась. – Чудно, милый, мне в твоих песнях блуждать. То покажет будто знакомую тропку, а потом опять заведет. Что ж, Михайлушка, городские-то песни с нашими в одновременьи ли живут?
– На одной завалинке сидят, по одной улице, обнявшись, ходят!
– А может, и сватов друг к другу засылают? – засмеялась Авдотья.