– Заходите, пожалуйста, – перебил посетителя Витковский, – если чем-нибудь могу вам служить!..
За путником не следовала ни карета, ни коляска, и старик утратил всякий интерес к молодому человеку, путешествующему на Кавказ для пользы здоровья.
– Так чем же, сударь, прикажете служить вам? – с недоумением повторил он, войдя с посетителем в магазин.
А молодой человек, бегло окинув лавочку, подошел к единственному бывшему в ней фортепиано.
– Вы позволите? – посетитель нерешительно поднял крышку. – Уж очень соскучился в дороге!
– А коль соскучились, так сделайте одолжение! – снова заинтересовался гостем старик. Поведение посетителя, ничего не собиравшегося покупать, могло бы показаться странным в любом магазине, только не в том, который держал Витковский. Старик быстро придвинул к фортепиано стул и взглянул на гостя с очевидной надеждой. – По душевному влечению занимаетесь или обучение проходили?
– Проходил… – ответил молодой человек и начал для разбега какие-то экзерсисы.
В магазине не было никого из посторонних. Хозяин отошел к прилавку, на котором были разбросаны в беспорядке ноты. А молодой человек играл и не мог наиграться, как не может насытиться голодный, напав на хлеб.
Но если бы увлеченный фортепианист бросил хотя бы один взгляд перед собой, перед ним предстала бы живая картина, наподобие тех, что можно видеть только на театре. Конечно, в живых картинах являются или боги, или вакханки, или рыцари и сарацины, и притом не иначе, как в блеске бенгальских огней. Ничего подобного не могло явиться в тесном расположении магазина. Но дальняя дверь, которая вела в лавку изнутри и которая только что была плотно закрыта, сначала шевельнулась, потом приоткрылась. Молодой человек, погруженный в звуки, ничего не видел, а между тем дверь открылась настежь и в ней обозначилась чернокудрая головка, исполненная живого любопытства. Она была так мила, что вовсе не нуждалась ни в каких бенгальских огнях, а в полутьме, наполнявшей магазин, никак нельзя было разобрать, действительно ли явилась дева из дверей, около которых стоял старый контрабас и висели литавры, или неслышно вышла из музыкальной шкатулки, которая с откинутой крышкой тоже стояла у дверей.
Повидимому, события, разыгравшиеся в лавке, застали чернокудрую фею врасплох. На ней было линялое платье и стоптанные башмаки, а руки и даже щеки были обильно припудрены крупчаткой. Не обращая внимания на изъяны туалета, девушка подвигалась все ближе к фортепиано, на котором играл незнакомец, а старик Витковский по мере ее приближения все отчаяннее размахивал перед ней нотным альбомом. Когда же и это ни к чему не привело, хозяин лавки воскликнул предостерегающе и гневно: