Гостьи вели с Евгенией Андреевной политичный разговор о семейных радостях, о примерных своих дочках, о кротком их благонравии и рукоделиях. После этого было, разумеется, неловко не спросить хозяйку, чем утешает родителей старший сынок. Но Евгения Андреевна в ответ только жаловалась на здоровье Мишеля:
– Горячие воды, и те не помогли нисколько; как приехал, так нигде и не бывал…
Сам Глинка, проведав о подобных визитациях, никогда не спускался сверху в родительские апартаменты. Но гостьи понапористее, в ожидании выхода жениха, даже обедать оставались и после того чай пили, но так и отъезжали во-свояси не солоно хлебавши, а отъехав, утешались новою мыслью: «Уж и в самом деле, не порченый ли женишок? Тьфу…»
Многие оставили всякую надежду на новоспасского жениха, зато другие крепко держали на примете новоспасскую невесту. Невест повсюду – пруд-пруди, а Пелагея Ивановна – особая статья. Кому посчастливится, отвалит за нею приданого новоспасский фармазон! Если же приданое с умом взять, так и чорт с ним, с фармазоном!
Но и Пелагея Ивановна в руки тоже не давалась. Должно быть, ждала, что скажут музы, когда вернутся на свой остров.
А на острове наметало сугроб на сугроб. Не то что музам туда податься – зайцу, и тому не выбраться на заветный брег.
– Плохо дело, Поля, – сочувственно кивал на островок Мишель, – если совсем сбегут твои музы, как тогда жить будем?
– Какой ты смешной, Мишель! – отвечала Поля. – Они весны ждут!..
Зима стояла снежная и вьюжная. Метели ходили по Десне взад-вперед. А дойдя до Острова муз, разбивались о берег сыпучими волнами. Мороз сплеча ковал эти волны на тугое серебро и выводил на острове затейные терема. В закатный час на их кровлях горели огни.
Но музы не возвращались.