– Сюда, сюда обратите взоры! – указывал он на какие-то такты. – Здесь я впервые постиг… Впрочем, – добавил он улыбаясь, – я еще ничего не постиг, но вижу, каковы должны быть правила сочинения!
– За сочинительство принялся? – укоризненно покачал убеленной головой Иван Маркелович. – Опамятуйся, друг мой, не доведет до добра пагубная страсть!..
Весь дом уже спал, а «пагубная страсть» стояла у изголовья Михаила Глинки. В темноте кружились перед ним правила сочинения…
В коридоре раздались шаги, и свет от свечи ударил Глинке в глаза.
– Не спишь? Так и знала! – прохладная материнская рука легла ему на лоб.
– Должно быть, перетрудился, маменька, – сын говорил с той же покорностью, как в детстве. – Да я постараюсь и тотчас засну…
А вместо того сел на постели и, жмурясь от света, начал говорить о том, что пришло время ехать ему в Петербург.
– И через все огорчения музыку сочинять будешь? – улыбнулась Евгения Андреевна.
– Если бы только суметь! – он глядел на нее с надеждой.
– Ты у меня такой, что все сможешь. Против всех ты самый кроткий вышел, только в трудах неуступчив!