Для одних это был призыв к непробудному усыплению, к смерти. Другие… но о них лучше поведает великий знаток и ценитель элегий Александр Яковлевич Римский-Корсак, когда он заглянет в Коломну к Михаилу Глинке.
Только не так-то теперь просто застать однокорытника дома, разве что в тот поздний час, когда перекликаются в Коломне третьи петухи.
Когда кончается присутствие в доме путей сообщения, что высится на Фонтанке у Обухова моста, а час вечерних визитов еще не наступил, Михаила Ивановича Глинку можно встретить среди гуляющих на Невском проспекте. Если судить по одежде, с ним произошли крупные перемены. Его щегольской шинели с бобровым воротником мог бы позавидовать любой дэнди, потому что создать этакое произведение искусства мог только самый модный портной. А если хоть на миг распахнется шинель, опытный глаз тотчас схватит элегантный покрой синего с иголочки фрака. А галстук! С какой тщательной небрежностью повязывает этот дорогой, но чертовски скромный галстук титулянный советник!
Но если присмотреться повнимательнее, тогда лишним покажется шерстяной шарф, который с презрением откинул бы всякий истинный щеголь. Пожалуй, и ваты под элегантную шинель пущено слишком много. Сомнений нет: ее обладатель все так же боится каждого дуновения ветра, как будто прежние хвори следуют за ним по пятам.
Проходя мимо Гостиного двора, Глинка плотнее запахнул шинель и сострадательно взглянул на деревья бульвара. Они тоже дрогнут здесь и с безмолвной жалобой протягивают к домам свои чахлые ветви. От домов медленно отделяются тени и ползут по бульвару, словно хотят укрыть хилых карликов, осужденных на то, чтобы изображать бульвар в Северной Пальмире. В тумане едва желтеют стены домов. А вдали, над Адмиралтейством, взмахивает золоченым жезлом неведомый богатырь – и вот-вот грянет покорный ему оркестр: tutti!
Но нет, не звучит, как прежде, торжественное анданте. В симфонии Петербурга отчетливо слышатся неслиянные голоса. Прошел на Дворцовую площадь сменный батальон, и батальонные музыканты ударили в барабан – только и всего. А вместо торжественных скрипок состязаются в истошных криках мальчишки-форейторы.
– Пади, пади-и-и!.. – и тянется этот клич, как тонкая, бесконечная нить.
Но чу! Опередив форейторов, где-то в самом деле запела скрипка. То играет «Славу» под гостинодворскими сводами безногий инвалид, живой обломок 1812 года. Может быть, он играл эту «Славу» на улицах Парижа и Берлина. Все может быть…
– Новопреставленному рабу божьему на погребение! – тянут на басах какие-то старухи и для наглядности несут по Гостиному двору крышку всамделишного гроба.
– Пади, пади-и-и!.. – кричат форейторы.