– Как бы вам сказать? Не умею перевести. – Глинка лукаво усмехнулся. – Если я скажу вам, что посошок подобен тросточке, которую вы берете с собой на прогулку, вы меня поймете, маэстро, зато вас не поймет на Руси ни один дорожный человек! А посошок… – Глинка приостановился, подыскивая слова, – это такая хворостинка, а порой просто какой-нибудь пруток, с которым меряют у нас тысячи верст. Только не поймите меня ложно: в наших мелодиях каждое придыхание, каждый всплеск голоса тоже может стать музыкой. Не случайно же наши народные умельцы не хотят знаться с тактами. Поет себе, поет такой умелец, а потом вдруг сделает временную вытяжку.
Шарль Майер снова смотрит вопросительно, и Глинка, спохватившись, объясняет, как эти протяжения отдельных слогов во времени снова придают неожиданный оттенок песне.
– Что же касается гармонии… – задумывается он.
– Кстати, – перебивает Шарль Майер и делает пометки карандашом на полях русской темы с вариациями, – не кажется ли вам, мой друг, что здесь именно в гармонии было бы уместно…
Глинка внимательно следил за карандашом маэстро, когда в комнату впорхнула Генриетта и тотчас заинтересовалась нотным листом, по которому путешествовал осторожный карандаш.
– Я не знаю, мой друг, – говорил Шарль Майер, – что вы имеете в виду, говоря о русской разработке, но согласитесь, что законы гармонии никак не должны страдать.
Карандаш, прочертив волнистые линии, остановился на той строке, где молодой сочинитель, очевидно, вступил в неравное состязание с гармонией. Легким взмахом карандаша Шарль Майер скромно старался водворить порядок там, где бывший его ученик снова нарушил предначертанный наукой закон.
– Вы правы, господин Майер, – задумчиво отвечал Глинка, вглядываясь в пометки. – Впрочем, я мог бы оправдаться перед вами, если бы убедил вас в том, что для русских мелодий должна существовать совсем особая, русская гармония.
– Так извольте же ее показать! – Карандаш Шарля Майера мягко постучал по нотному листу, потом стремительно вскинулся вверх. – И я первый буду приветствовать ваше необыкновенное открытие.
Маэстро улыбнулся с обычным своим добродушием. Глинка прятал ноты в портфель.