– Вся беда в том, что я знаю, где надобно ее искать, но не ведаю, как найти. Но я буду искать, господин Майер!
– Да поможет вам бог! – еще добродушнее откликнулся маэстро. – Но и сам господь-бог вряд ли знает, что вы ищете… А пока разрешите мне поручить вас заботам милой Генриетты!.. Ох, эти уроки, эти непрестанные уроки! – ворчал господин Майер, собираясь уходить.
– Mon petit[51], – сказала Генриетта после ухода брата, – я сгораю от любопытства. Извольте показать и мне вашу пьесу, или вы забыли, что я тоже композитёр? Давайте поищем гармонию вместе!
Она потащила Глинку в свою комнату к собственному фортепиано. Эта отчаянная собственница держит на собственном фортепиано только собственные сочинения. Они уже выходят в свет, ее вальсы и контрадансы, на которых выведено имя Генриетты Майер.
Когда на собеседника обращаются ее глаза, она обещает много ласки, только при одном самом пустяковом условии: «Будь моим, только моим!..»
– О, mon petit! – на пороге своей комнаты Генриетта положила руку на плечо Глинки. – Как давно вы не были здесь, и как здесь без вас скучают! – Положив на плечо молодому человеку одну руку, Генриетта тотчас присоединила к ней другую. – Mon petit, какой счастливый сюрприз для меня!
Потом она играла свою новую кадриль. Глинка сидел рядом. От крепких духов Генриетты у него закружилась голова.
Бедный молодой человек! Не настал ли час стать и ему живой собственностью милой Генриетты? В самом деле, голова его кружилась все больше и больше… Но в этом не было ничего опасного. У Глинки всегда кружилась голова – от любых духов и ароматических эссенций. С годами эта странность одолевала его все больше и больше. Он терял спокойствие духа, если слышал едва различимый аромат, и часто обращался в бегство из театральных лож, к полному недоумению самых прелестных дам.
Проклятые духи! Глинке пришлось покинуть уютное место подле фортепиано.
– Милая Генриетта…