И уже нечего было освещать. Площадь опустела.
Кровь алыми пятнами расплылась на снегу…
А спустя какой-нибудь час по площади рассыпались дворники, собранные со всех ближайших кварталов. Они скребли, заметали и посыпали окровавленный снег песком.
На перекрестках зажигались костры. По всему городу были расставлены пикеты.
Когда от дворца разъехались последние парадные экипажи, замолкли петербургские улицы. Все ставни в домах, все ворота и калитки были наглухо закрыты. Одни военные патрули двигались, как призраки. Даже костры, и те, казалось, застыли во мгле.
Поздно ночью Глинка вышел из своего флигеля в сад. Город был беззвучен. И это было страшно, как смерть, потому что нет жизни без живых ее голосов.
– Уедем, Саша! – сказал Глинка, вернувшись в дом, Корсаку. – Не вытерплю я!..
В городе шла расправа. В казематы Петропавловской крепости каждый час приводили новых узников. Конвоиры сдавали своеручные записки императора: «Заковать в кандалы», «Держать в строгости» – и опять: «Заковать в кандалы»…
Глинка не успел еще подать прошение об отпуске, как ночью на Загородном проспекте остановилась казенная карета.
– Титулярный советник Глинка?