Он опустил руки на клавиши. В фортепианной пьесе был сохранен весь аромат народной песни. В то же время она напоминала альбомную зарисовку путешественника. Только путешественник этот был не из равнодушных, проезжих людей. Пьеса кончилась на мягких, словно уходящих в даль созвучиях. Казалось, будто сама песня возвращалась на далекую родину, и каждому жаль было расставаться с редкой гостьей.
– Приятная пьеса, – объявил Павлищев. – Но стоит ли заимствовать мотивы у инородцев, когда мы сами столь богаты?
– Богатства наши останутся при нас, – отвечал Глинка, – но зачем же чураться умножения сокровищ? – Он обратился к Пушкину: – Вы были первым открывателем Кавказа в русской поэзии. Ныне дерзают музыканты идти по вашим стопам.
– И они стократ будут правы, если представят нам все наше многоплеменное отечество! Русский ум силен пытливостью, ею же живет искусство.
Павлищев перебил разговор, стремясь вернуть Глинку к музыкальному альбому и собственным пьесам. Пушкин с усмешкой наблюдал хлопоты зятя, потом сердечно сказал Глинке:
– Своею пьесой вы оживили мои воспоминания. В скитаниях по Кавказу был я счастлив.
– Как жаль, что этой чудесной пьесе не хватает слов! – вырвалось у Ольги Сергеевны.
Пушкин ничего не ответил и вскоре уехал…
И вот на письменном столе поэта вперемешку с набросками из поэмы лежат стихи, назначенные для восточной пьесы Глинки:
Не пой, волшебница, при мне