Словом, всеобщее усердие было таково, что съезд к апухтинскому дому начался задолго до объявленного часа.
Сам генерал, при всем своем воображении, диву дался:
– Черт их несет в этакую рань! Что за притча, Михаил Иванович?
А Михаил Иванович Глинка, будучи занят последней репетицией с хором, даже не расслышал вопроса. Перед ним стоял с нотами в руках Карл Федорович Гемпель, сын органиста из Веймара, промышлявший музыкой в Смоленске.
– Имею одно маленькое недоразумение, Михаил Иванович, – говорил он, водя пальцем по нотному листу. – Есть ли целесообразно сопоставление тонов C-moll и B-dur[8]?
Глинка углубился в ноты, но певцы и певицы, окружившие его, потребовали новых наставлений маэстро.
Весь дом полнился шумом голосов, а в комнатах, отведенных для артистов, еще шла репетиция. Когда наиболее любопытные из гостей прорывались сюда, барышни-певицы пронзительно визжали и разбегались. Спевку надо было начинать сначала.
Глинка проклинал и себя и всю Лизанькину затею… Но именно Лизаньки-то и не было среди певиц.
Когда он, приехав в Смоленск, бросился к Ушаковым, ему сказали, что барышня заболела и не покидает постели.
Сочинителю кантаты ничего не оставалось, как с утра до вечера заниматься репетициями. Хор слаживался плохо. Даже сейчас артисты все еще фальшивили.