– Надобно издать собрание всех твоих романсов, Мимоза, – загорелся Мельгунов.
– Ужо!.. А что поделывает Верстовский?
– Представь, кончил «Аскольдову могилу», и не далее как осенью Москва ударит в бубен. Как бы тебе не опоздать, Мимоза?
Марья Петровна с тревогой взглянула на мужа.
– Что же мы, почтовые лошади на гоне, что ли? – Глинка добродушно усмехнулся.
Гость и хозяева перешли в кабинет. Глинка налил в бокалы красного вина.
– Рассказывай, Николаша, что обозначилось в опере у Верстовского. От немецкого романтизма излечился ли?
– Как тебе сказать? Стоит только явиться на сцену Неизвестному – и тут Алексей Николаевич охулки на руку не положит. Разумеется, есть в опере и ведьмы с колдовством. Все как полагается по законам романтизма. Но третьему акту решительно все пророчат небывалый успех. Кое-что тебе я покажу, пожалуй, а вы, Марья Петровна, милостиво простите неискушенного артиста.
Мельгунов сел к роялю.
– Если помнишь, Мимоза, – сказал он, – есть в романе у Загоскина этакий балагур Торопка-Голован. Задумывает он вернуть Всеславу похищенную невесту. На театре терем, где томится красавица и прочие княжеские наложницы. Торопке надобно усыпить бдительную стражу. Вот и поет Торопка замысловатую балладу: «Как во городе в Славянске…» – Мельгунов напел, аккомпанируя себе на рояле. – Ну-с, – продолжал рассказывать он, – песня эта захватывает стражу, и она хором присоединяется к Торопке. А Всеслав в это время и похищает невесту. Разумеется, в том же действии поют девушки, и немало.