– Понимают, Владимир Федорович! Может быть, не хуже нас с тобой понимают. Здесь-то и зарыта собака.
– Помилуй, какая собака?
– А та, – объяснил Глинка, – что хотят мою музыку представить как некое музыкальное приложение к поэме Розена и притом, заметь, как несущественное приложение, которое можно терпеть во имя поэмы. А я к триумфальной колеснице барона прикован быть не хочу. Слуга покорный!
– Как прикажешь понимать? Надеюсь, ты приготовил прошение в дирекцию?
– Нет, – отвечал Глинка. – Еще многое надо сообразить.
– Да ты, Михаил Иванович, позволь опросить, в своем уме? Как можно медлить с тем, что уже принадлежит русской музыке и составит славу нашего театра?
Одоевский выходил из себя. Он убеждал и заклинал автора «Ивана Сусанина» не медлить с прошением ни одного дня.
Глинка сидел хмурый. Никакого ответа не дал.
Глава восьмая
Марья Петровна открыла дверь в кабинет мужа.