Глинка долго сидел за роялем, не прикасаясь к клавишам. Вечерело. В открытые окна отчетливо донесся стук подъехавшего экипажа. Откуда-то вернулась Марья Петровна.
– Все устроилось, Мишель, – сказала она, входя к мужу. – Но, боже мой, как я устала с этой дачей! Приходится думать буквально обо всем.
– Прости меня великодушно, Мари, но, право, поездка в Новоспасское избавила бы тебя от этих утомительных хлопот.
– Мы не можем нарушать приличий, мой милый! В этом году все общество собирается на Черной речке.
– Я просил тебя много раз – уволь меня от дачной суеты.
– Но ведь все решено, Мишель, и ты сам согласился.
Это была правда. Исчерпав все доводы против найма дачи на модной Черной речке, Глинка действительно дал свое согласие. Он выговорил себе право ездить на дачу только в те дни, когда это не будет мешать его занятиям. Марья Петровна не возражала. С тех пор, как муж засел за новую оперу, у него окончательно испортился характер. Да спорить было и незачем. Эта будущая опера, за которую Мишелю когда-нибудь еще раз бросят грошовый перстень, уже принесла свободу Марье Петровне. В последнее время она почти не бывала дома.
Марья Петровна присела на диван и оглядела комнату. Везде были разбросаны в полном беспорядке нотные листы. Это значило, что теперь Мишель окончательно уйдет в себя.
Мари подошла к письменному столу.
– Как давно я не прибирала твои бумаги, милый!