Но едва она произнесла эти слова, Глинка бросился к ней.
– Ради бога, – сказал он, – если не могут помочь мои просьбы, заклинаю тебя, не касайся моих бумаг!
– Ты совершенно разучился себя держать, Мишель! – Марья Петровна пожала плечами.
– И первый в том винюсь. Но видишь ли… – он взглянул на нее с затаенной надеждой: может быть, Мари поймет, если он расскажет ей о своих надеждах и горестях и о том, как трудно ему быть одному? Но встретил такие далекие, чужие глаза, что сказал коротко: – Дело в том, Мари, что, нам, артистам, нелегко живется.
– Понимаю, Мишель, – Марья Петровна сочувственно вздохнула, – поэты и артисты дурно кончают. За примером недалеко ходить: ведь убили на дуэли Пушкина.
Он слушал ее, не перебивая, только смотрел в упор.
– Я не думаю быть умнее Пушкина, Мари, – наконец заговорил он, медленно подыскивая слова, – но уверяю тебя: из-за жены не подставлю лоб под пулю.
– Что ты хочешь сказать? – Марья Петровна никогда не видела мужа в таком состоянии. – Немедля отвечай: на что ты намекаешь?
Но он уже пришел в себя и ответил с видимым спокойствием:
– Не в моих правилах прибегать к намекам. Смею думать, Мари, что мне и не на что намекать. Но прости, друг мой, мне пора.