Бабушкин вспомнил, что сестру Горовица встречал на первомайской сходке рабочих в Екатеринославе. Это рассеяло все сомнения, и он исподволь начал посвящать студента в свой план побега.
Главное препятствие — толстые, прочные прутья решетки в окне. Их надо перепилить, и притом бесшумно, чтобы не привлечь внимания надзирателей. Где достать отлично закаленную, прочную пилку? Бабушкин надеялся на помощь друзей с воли — членов Екатеринославского комитета социал-демократов. В одну из записок, написанных Горовицем сестре, Иван Васильевич вложил кусочек бумаги, на котором только изощренный в тайной тюремной переписке глаз мог бы что-либо разобрать.
Надзиратель произнес обычное:
— Не извольте сумлеваться!.. — и ловко спрятал записку в обшлаг рукава мундира: он знал, что сестра студента щедро отблагодарит за весточку от брата.
Очередную передачу продуктов Бабушкин и Горовиц, дождавшись сумерек, исследовали очень тщательно. И в руках Бабушкина оказалась маленькая, узкая, но прочная пилка, искусно спрятанная в кружке соблазнительно пахнувшей краковской колбасы.
Иван Васильевич молча пожал руку Горовицу. В ту же ночь с большими предосторожностями он принялся за работу. Чтобы пилка не визжала при перепиливании прутьев, их смазали жиром все той же спасительницы — краковской колбасы, и петербургский слесарь-металлист с большим искусством приступил к выполнению первой части своего плана.
Бабушкин надеялся подпилить два средних железных прута решетки в окне до такой степени, чтобы можно было в ту ночь, которую комитет назначит для побега, отогнуть эти прутья и вылезти в окно. Вторая часть плана — получить от друзей с воли точное указание числа и времени подготовленного ими побега. Вскоре надзиратель передал сестре Горовица, казалось, самую невинную записочку о состоянии здоровья брата. Бабушкин с радостью разобрал в ответной записке шифрованное сообщение о том, что побег назначается 29 июля в 12 часов ночи.
С соблюдением величайших мер предосторожности пилил и пилил по ночам Иван Васильевич неподатливые прутья решетки. Наконец решетка подпилена. По внешнему виду она казалась совершенно нетронутой. Бабушкин рано утром искусно затирал следы надпила. Могла погубить все дело неожиданная проверка камеры полицейским приставом, и Бабушкин с Горовицем настороженно смотрели во двор, — не появится ли непрошенный гость.
День 29 июля прошел благополучно. Остались считанные часы…
Трудно было выскочить из окна ровно в полночь: часов ни у Бабушкина, ни у Горовица, как у подследственных заключенных, не было. Но Бабушкину пришла счастливая мысль: он вспомнил, как Матюха по гудку ровно в полночь, пользуясь пятиминутным перерывом между окончанием вечерней смены и началом ночной, разбрасывал листовки на заводе. Решено было сделать побег, как только начнут свою симфонию гудки заводов. Заключенные, затаив дыхание, уселись у окна.