— Ну, несгораемого теперь мало что на свете осталось! Особенно из фабрик! — многозначительно произнес гость.
И друзья, пока Прасковья Никитична хлопотала для дорогого гостя о еде и чае, начали оживленно обмениваться новостями. Шелгунов спрашивал Бабушкина о положении на петербургских фабриках и заводах, об успехах пропаганды ленинской «Искры», а Бабушкин живо интересовался революционной борьбой на Кавказе.
— …Друзья проговорили до поздней ночи, и все еще оставалось так много интересного, не обсужденного и крайне важного.
— Знаешь что? — сказал хозяин. — Давай устроим на днях маленькую дружескую беседу: отпразднуем твой приезд да, кстати, и день моего рождения: ведь третьего января мне тридцать лет стукнуло!
— Давай, Ваня! — охотно согласился гость. — В кои-то веки мы с тобой опять по душам разговариваем, как будто опять в кружке на Шлиссельбургском тракте.
Встречу свою друзья предполагали отпраздновать через день. Прасковья Никитична хотела похлопотать по хозяйству, чтобы угостить Шелгунова — старого петербуржца — хорошим копченым сигом и миногами. А Бабушкин, обычно цельте дни, до самой ночи, или работавший в каком-нибудь районном комитете искровцев, или проводивший беседу в рабочем кружке при заводе, думал уже с шести часов вечера быть у себя на квартире. Шелгунов первые два-три дня не должен был выходить на улицу: следовало проверить, утерян ли его след бакинскими шпиками, если они все-таки сумели проведать об его отъезде из Баку, выследить в поезде и на вокзале «передать» под наблюдение петербургским ищейкам — филерам.
…Ярко горела лампа в этот памятный Бабушкину вечер. Друзья сидели за столом и вновь и вновь вспоминали прошедшее. Прасковья Никитична уложила дочку в кроватку и присоединилась к ним. Иван Васильевич рассказывал своему другу, как он в Екатеринославе печатал листовки, как Прасковья Никитична помогала в распространении их; Шелгунов, поглаживая уже седеющую бороду, с одобрением смотрел на молчавшую Прасковью Никитичну.
— Да, брат, это хорошо! Это очень хорошо: жена — товарищ! — сказал он.
Внезапно в сенях загремели чьи-то тяжелые шаги, упали предусмотрительно положенные перед дверями крест-накрест половая щетка и рубель.
Бабушкин вскочил и подошел к двери. Но она уже распахнулась от ударов. На пороге появились жандармский подполковник, полицейский пристав, городовые, дворники.