На границе Верхоянского округа, почти на высшей точке перевала, на высоте около тысячи трехсот метров, было особенно пустынно. И каждый невольно (в последний, быть может, раз!) оглядывался назад, на теснившиеся горы, скрывавшие дорогу на родину. На пути изредка попадались небольшие деревянные ограды, за которыми на нескольких камнях лежали жертвоприношения якутов «духу обо», по их верованию охранявшему перевал и строго наказывавшему путников, осмелившихся пройти мимо, не положив на камни жертвы. Зачастую здесь валялись трупы собак, зайцев, лисиц и даже лошадей.
Дальше дорога оказалась еще непроходимее, а местность — глуше и мрачнее/Местами появлялись глубокие трещины: живое свидетельство могущества хозяина здешних гор и падей — мороза; в суровые бесснежные зимы земля не выдерживает шестидесяти— шестидесятипятиградусных морозов и трескается. Эти трещины, достигающие иногда нескольких метров глубины, остаются и летом. Поэтому на обнаженных отрогах гор, обдуваемых пронизывающим до мозга костей ветром, то и дело встречались следы господства мороза.
С каждым днем изнурительного пути силы ссыльных убывали; даже конвойные, привычные к длительным поездкам в жгучие якутские морозы, заметно устали. Чаще и чаще партия делала дневки на поварнях; целыми сутками отлеживались на голом, промерзшем полу, укутавшись в заячьи одеяла. И лишь ровно через месяц после отправки из Якутска, 13 февраля 1904 года, на одной из долин зачернелись неясные контуры строений. Синий дымок, столбом подымавшийся к безоблачному небу, и лай собак указывали на близкое жилье.
— Что надо? — спросил Бабушкин.
Стук повторился с той же силой. Иван Васильевич снял задвижку, и в облаке холодного воздуха в юрту ввалился высокий, сильно навеселе казак.
— Я… мне велено… как я есть наблюдающий, так, значит… — забормотал он, для верности уцепившись огромной рукой за притолоку двери.
— Снимите шапку! — резко произнес Бабушкин. — Вы не в полицейском управлении!
Казак опешил. Он даже наклонился, желая поближе взглянуть на этого в сравнении с ним слабого, худощавого ссыльного.
— Ка-ак?.. Ты смеешь мне… начальству своему?.. — видимо, копируя манеру исправника разговаривать с политическими ссыльными, начал было казак.
Бабушкин выхватил из огня раскаленные щипцы и решительно шагнул к непрошенному гостю: