Довольно долго шла наша беседа.
Я настаивал на том, что нужно оставаться на той формуле формирования украинских войск, которая была уже принята, т. е. добровольческих комплектований. И, поэтому, полк, сформированный не так, не должен быть признан полком. Керенский признал возможным считаться с фактом и утвердить этот полк. Что же касается до дальнейших формирований, то таковых до окончания войны и решения Учредительного собрания быть не должно.
Членом Генерального Комитета было внесено предложение, чтобы украинцы из тыловых частей направлялись в определённые, наперёд назначенные для "украинизации" корпуса. Я поддержал это предложение и оно было принято. Сделано только ограничение, чтобы не трогать для этого частей ближайшего тыла, т. е. Киевского и Минского округов.
На этом и согласились.
Кажется, всё ясно и просто. Но не тут-то было.
Наступало очень тяжёлое время. В начале июня Керенский в поездке по Юго-Западному фронту сделал героические усилия, чтобы двинуть войска вперёд. Ему это удалось, несмотря на усиленную в это время пропаганду большевиков.
Но он действовал со всей горячностью, потому что он верил, что этим натиском он приближал народы к миру.
Ведь, именно в это время были сконцентрированы на севере Франции французские и английские войска, и начались удачные действия.
И если бы в это время удался натиск на русском фронте, то близость конца войны была бы неминуема.
Силы сопротивления имеют свои пределы, и удачный натиск на всех фронтах привёл бы тому, что Центральные державы вынуждены были бы принять протянутую руку. И если, конечно, их нельзя было довести до того, чтобы им диктовать условия мира, -- да это и не нужно, и не к этому стремится демократия, -- то можно было заставить приступить к переговорам для заключения действительно демократического мира без победителей и побеждённых.