У придорожной канавы сидели танкисты и курили. Николай громко предложил механику-водителю:
— Ситников! Ну-ка, пойдем, посмотрим: можно проехать?
Все три механика и несколько человек из экипажей двинулись за Николаем. Он, спеша, провел их по закоулкам, потом через дворы в какой-то сад, огороженный высоким забором.
— Вот, глядите.
Сквозь щель виднелась незамерзшая река, рябь, схваченная солнцем, и ледяные забереги по краям. Деревянный мост был опутан электропроводами. У каждой обледенелой стойки — брикет взрывчатки. Дорога шла почти параллельно реке, а перед въездом на мост круто сворачивала. Там маячил вражеский часовой. На другом берегу, в окопчике, куда вели провода минирования, сидел немецкий солдат без каски. Рядом с ним начиналась оборона противника, которая вдоль по всему берегу щетинилась стволами противотанковых орудий.
— Да-а, — протянул Ситников, снимая шлем и поглаживая голову.
— Можно? — спросил Николай.
Механики исподлобья глядели на него. И он сам усомнился: верный ли это шаг — увлечь людей на заминированный мост. Может быть, это безрассудно. И посоветоваться не с кем. Юрий не решается — это в его духе. А что бы сказал Иван Федосеевич? Николай представил, как он подошел бы к высокому, всегда спокойному Фомину. «Товарищ капитан, что делать?» Что бы ответил Фомин? Ну, конечно, он, как всегда, спросил бы: «А ты как думаешь? Думай. И если и горячее сердце и холодный ум тебе подсказывают одно и то же, делай — и все будет хорошо».
— Можно? — с жаром повторил Николай. Казалось, он сейчас схватит всех в охапку и понесет на переправу. В небе опять загудели бомбовозы. «Петляковых» летело раз в восемь больше, чем перед этим. Вокруг них играли, серебрясь на солнце, легкокрылые «ястребки».
— Рисковая штука, — вобрав полную грудь воздуха и разом выдохнув, произнес Ситников и плотно нахлобучил шлем.