Николай беседовал с бойцами до позднего вечера, обсуждая рассказанное Иваном Федосеевичем о Европе. Но так и не дождался, пока они угомонятся. Сел за стол и написал большое письмо, на завод, в мартеновский цех, с просьбой прочитать его на оперативке перед сменой. Затем длинное письмо матери. У него устала рука. Но спать не хотелось. Впрочем, никто не спал. Десантники разговаривали, делали предположения, сколько времени займет продвижение до Берлина, как будут немцы сопротивляться, как встретит мирное население. Николай уже представлял свой взвод на крыше рейхстага.
Взволнованное настроение не проходило всю ночь. Оно подогревалось то брошенной кем-нибудь фразой, то вдруг вспыхивающим спором.
— Я, орлята, смотрел в словаре. Одер по-немецки означает «или». Значит, или мы немца погоним дальше, или он от нас побежит.
— Нет, товарищ старшина, ты о легкости не мечтай. Я так думаю, что без парашютного десанта нам эту реку не форсировать.
— Дядя Ваня, ты нас не пугай. Знаем мы все германские неприступные валы — и на Днепре, и на Висле…
— Так это ж Германия! Их собственная…
Николай лег. Спать не хотелось, но он решил заставить себя заснуть. «Надо отдохнуть, чтобы со свежими силами действовать завтра».
Бойцы говорили, стараясь не шуметь, совсем угомониться никак не могли. Он несколько раз приказывал им спать — не помогало. Да и сам он волновался не меньше любого автоматчика, и сон не шел в голову.
А выспаться как раз можно было в эту ночь «почти по-домашнему». В дом, где разместился взвод, принесли соломы, расстелили плащ-палатки, сняли шинели, разулись, погасили свет. Но никто не сомкнул глаз. Николай слушал, что говорили вполголоса десантники:
— Ходил до ветру — бачил артиллерию. Пишла до Одеру. О це, сила!