А бойцы стояли все до одного, как в строю на присяге. Николай понял, что его вопрос не имел никакого смысла. Он тоже встал. Никто не шелохнулся, никто не проронил ни слова. Орудийная канонада продолжалась.
Потом Николай распорядился:
— Ясков! Пойди в штаб и там дежурь. Как только получат приказ выступать, пулей — сюда.
Он знал, что бригада не уйдет без десанта, что, когда нужно, пришлют рассыльного из штаба за ними. Но все же послал бойца: так было надежнее.
Ранним утром танки бригады двинулись дальше и за полчаса дошли до реки. Была серенькая пасмурная погода. Кругом стояла необычайная тишина. У понтонных мостов, наведенных в полукилометре один от другого, скопились войска. В строгой очередности, в строгом порядке части переправлялись на западный крутой берег мрачно-свинцовой реки. Танки были пропущены вперед. Они осторожно прогромыхали мимо плотных рядов пехоты, обогнали колонны артиллерии и по-одному, вдавливая своей тяжестью понтоны, сползали на мост.
В это время пошел снег. Он падал, рыхлыми хлопьями, будто торопился прикрыть черную землю, мягким ковром раскинуться под ноги войскам, в сосредоточенном молчании вступающим на территорию врага.
Николай с автоматом наготове стоял на броне, держась за поручни башни. Стояли все. Было что-то торжественно-зловещее в этой тишине снежного утра. Словно каждый из тысяч советских воинов, пришедших сюда, собрал в мыслях все свои думы трех с половиной лет войны, и поэтому не говорил ни слова. Что говорить? Посмотри товарищу в глаза — и увидишь все, о чем думаешь ты сам…
Танки переправились за Одер, вытянулись в колонну и двинулись, набирая скорость, обгоняя войска, чтобы занять свое место впереди. На берегу, искромсанном артиллерийским огнем, виднелось всего несколько наспех вырытых немецких окопов, в них валялись разбитые пулеметы. Это было одно из бесчисленных слабых мест обороны противника, который не успел создать на реке своего очередного «неприступного» вала. На обочине дороги уже была поставлена русская табличка:
«Берлин — 310 км».
На ней кто-то мелом приписал: