С улицы вошла Соня. С нее текла грязь. Воротник шинели был поднят, у шапки опущены уши. На бледном, забрызганном грязью лице блуждала растерянная улыбка. Она хотела по-военному козырнуть, но рука не слушалась и устало повисла.
— Здравствуйте. Я к вам. Добралась. Тут можно обсушиться?
Николай перевел удивленный взгляд на ординарца, как будто Миша Бадяев был виноват, что вместо языка явилась девушка. Миша оцепенел. Он не понимал, откуда взялась Соня, да еще в таком виде.
— Как вы сюда попали? Кто вас послал? — взгляд Погудина плохо скрывал раздражение, словно она была виновата в его неудачных поисках «языка».
— Никто. Сама.
Соня огорченно рассматривала его. Он похудел, оброс. Первый раз она видела у него на щеках такую щетину. Кожанка порвана, пуговиц нехватает, погоны измяты. Он застегивал воротник гимнастерки, и пальцы его не слушались.
— Как пройти к раненым? — нарушив молчание, спросила она.
Взгляд Погудина потеплел. Он стоял, сжимая в руках свечу. На стене вырисовывалась его огромная, резко очерченная тень. Смущенный, он поставил свечу и, прихрамывая, зашагал к двери. На ходу отдал ординарцу приказание обсушить Соню, накормить, уложить спать. Потом вернулся и, не глядя на девушку, виновато произнес:
— Вы простите меня, товарищ гвардии сержант…
Тяжелая, обитая железом дверь раскрылась. Навстречу Николаю вошли, шумно дыша, два автоматчика, так же, как Соня, все в грязи. Осипшими голосами, в которых слышалась и злость, и мальчишеская обида, они начали докладывать, перебивая друг друга: