Выступали механики. Они в один голос просили освободить их от нарядов, от караульной службы. Каждый брал обязательство. Когда вышел говорить Ситников, Юрий сидел, как в горящем танке, Антон, глядя прямо в глаза Юрию, сказал, что ему командир иногда просто не дает поухаживать за машиной.
В другое время Юрий не простил бы Антону Ситникову такого заявления. Но в горячей обстановке собрания все воспринималось, как-то иначе — и ближе к сердцу, и спокойнее. Николай короткими репликами подливал масла в огонь.
— Кто еще будет говорить? — громко спрашивал он. — Точка еще не поставлена. То, что Ситников сказал, относится и к другим экипажам.
Критиковали и механиков за беспечность, за равнодушие. Юрий подумал: «Едва ли кого из присутствующих здесь на собрании можно было упрекнуть в равнодушии».
Иван Федосеевич спокойно сидел, подчинивал карандаш или делал пометки у себя в блокноте. Затем сказал и он. И все встало на место, стало предельно ясным и четким.
— Некоторые считают себя старыми вояками, привыкли к машине, она им — как повседневные погоны. А надо, как за невестой, за ней ухаживать. Во всяком деле страсть коммуниста должна быть видна…
Затем капитан Фомин, будто между прочим, рассказал, за каким узлом в моторном отделении танка нужен особый глаз. Он показал отличное знание машины. Юрий откровенно загляделся на него. В глазах Ивана Федосеевича сверкал огонек, который зажигал всех сидящих.
Предстояли большие марши, рейды вглубь обороны врага. Скорее к Берлину! И, конечно, в эти дни коммунисты позаботятся, чтобы моторы танков не подвели.
Юрий думал: «Как открыто и прямо говорят здесь все друг другу в глаза. И все это без обиды, потому что на пользу дела. Дружная семья!» Ему захотелось быть членом этой семьи.
Ему захотелось, чтобы его экипаж был образцом для всего батальона. Он уже совершенно ясно почувствовал, что жить надо иначе.