И вот глядят: на экране танки германские на улицы нашего Минска входят. Из пулеметов строчат, разбегающихся женщин давят.
— Давай им вторую часть покажем, — решают они. — Обойдем на машине вокруг. Протараним стенку за экраном и въедем. А тут ракету дадим.
Так и сделали. Немецкие моторы на экране визжат, заглушают нашу «тридцатьчетверку» за стенкой. И вот, когда гудериановские танки показывались, как они на Москву поехали, экран-то как лопнет. Штукатурка посыпалась. А автоматчики в зале белую ракету в потолок — бац! Танк как въедет в театр, прямо против зрителей! Немецкие офицеры повскакали, револьверы повыхватывали. А командир танка высовывается из люка и кричит:
— Хенде хох! Сеанс окончен!
Радист рассказывал и очень удивлялся, что этот грустный офицер, которого он знал только в лицо, ни разу не улыбнулся, слушая такую веселую историю. Юрий сидел за столом, подперев голову растопыренными пальцами и глядя в одну точку.
Было время, — он считал, что Соня — самое главное в его жизни. И вот Сони нет… Он чувствовал боль от большой потери. Но при этом в нем уже поднималось что-то новое и гораздо большее, чем любовь к девушке.
Юрия тянуло к товарищам.
Взошло солнце, озарив серые черепичные крыши. С востока подошли войска. Командир бригады передавал город пехоте. Юрий поблагодарил радиста за чай и направился к своему экипажу.
Крадучись, чтобы не потревожить истомленных бойцов, он вошел в дом. Танкисты разместились вместе с автоматчиками, теснясь по привычке. Юрий бесшумно прикрыл за собою дверь. В квартире с опущенными бумажными шторами было темно. Он зажег фонарик, громко щелкнув, и оглянулся: не разбудил ли кого. На цыпочках перешагнул через спящих вповалку и убрал маскировку с окон. В комнате забрезжил серый свет мрачной узенькой улицы, на которой, наверное, никогда не бывало солнца. Юрий взял стул и, подняв высоко над полом, перенес его к столу, медленно опустил и тихо сел, боясь, чтобы не скрипнуло.
Он разглядывал, будто впервые, людей своего экипажа и десантников, которые часто в боях были на его танке. Прямо перед ним широко разбросав руки, — механик-водитель Антон Ситников. Толстыми, сильными, сбитыми в суставах пальцами Ситников сжимал во сне ножку стола. На плече у него примостился башнер Михаил Пименов. Губы его в такт ровному дыханию вытягивались.