— Я ж не курю. И весь табак еще вчера тебе отдал.
— Ну, да. Точно. Дай тогда пожевать чего-нибудь…
— Пожалуйста. Что тебе? Консервы? Сало есть, не американский шпик, украинское, настоящее. Хочешь? Сахару, может быть? Ну, пошлем на кухню за супом.
— Ладно. Ничего не надо. — Николай постепенно отделался от смущения и улыбнулся, счастливо щурясь. — Я что-то замечтался. Люблю пофантазировать…
Юрий ответил в тон ему:
— Я сейчас тоже сидел и думал. Знаешь, у меня сейчас такое настроение! Эх! — Он безнадежно махнул рукой, не сумев подобрать нужные слова. — Вот так бы начать мне полгода назад, когда в бригаду пришел. Знаешь, если мне сейчас мой прежний экипаж — Антона Ситникова, да Мишу Пименова — мы бы на своей машине прямо без остановки в рейхстаг въехали.
— У тебя и сейчас экипаж неплохой, — возразил Николай. — Ребята из госпиталя, бывалые. А сам ты…
Артиллерийский гул, стоявший над землей, чуть прервался. Через секунду орудия заговорили с новой силой, перенеся огонь чуть дальше, вглубь вражеской обороны. На реке, впереди за лесом, раздалось такое «ура», что гром артиллерии сразу всем показался тихим, как на маневрах.
— Ура-а! — подхватили десантники на танках, не в силах сдержать себя в эти торжественные минуты.
Мимо танков двинулись пехотные обозы-грузовики с боеприпасами, тачанки с катушками проволоки и телефонами, кухни, кинопередвижка. И когда показался походный банно-прачечный комбинат — две машины с баками, корытами и грудами выстиранного белья, на которых сидели девчонки с автоматами, — тогда не вытерпела танковая душа. Василий Иванович Никонов вышел на дорогу: