Перо взъерошилось, чернильница зашаталась и хотѣла уже брызнуть на колпакъ своею черною кровію. Горе было бы колпаку, еслибъ въ самое то время не раздалось по комнатѣ: „шустъ, шустъ клапъ, шустъ шустъ клапъ” и красная съ пуговкой туфля, кокетствуя и вертясь на каблукѣ не прихлопнула крышечку чернильницы. — Чернильница принуждена была выпустить перо, а перо безъ его души, какъ мертвое, упало на столъ и засохло съ досады.
„Ру, ру, ру, моя красавица, скажи: ¿какой чулочный мастеръ могъ создать такое чудо природы, такую красоту неописанную?”
— Шустъ, шустъ клапъ —, отвѣчала туфля, — меня создалъ не чулочный мастеръ, а тотъ, кто превыше чулочнаго міра, кто топчетъ чулки, отъ кого прячутся башмаки, и самые высокіе ботфорты трепещутъ; меня создалъ сапожникъ! —
„Какъ!” возразилъ колпакъ „¿кто нибудь кромѣ чулочнаго мастера могъ такъ искусно выгнуть твою шкурку, такъ ловко спустить твою пятку? — храпъ, храпъ, храпъ! позвольте мнѣ вамъ сдѣлать вопросъ, можетъ быть не скромный: ¿на сколькихъ петляхъ васъ вязали?”
„Несчастный! какой туманъ затмѣваетъ твой разсудокъ! ¿не уже ли ты подобно перьямъ, чернилицамъ, стульямъ и всѣмъ безсмысленнымъ тварямъ, никогда незнавшимъъ шила и колодки, неужели, — подобно имъ, ты не признаешь великаго сапожника? ¿не уже ли спицы не дали тебѣ понятія о чемъ то высшемъ, о томъ, безъ чего не могли бы существовать ни башмаки, ни колоши, ни самые ботфорты; чего не льзя утаить и въ самомъ мѣлко связанномъ мѣшкѣ, шустъ, шустъ клапъ! и что называютъ — шиломъ?”
Колпакъ смутился и поблѣднѣлъ; петли находились въ судорожномъ движеніи и шептали между собою: ¿Што тамъ туфля шушукаетъ про сапошнаго мастера? ¿што за штука? ¿не ушъ ли онъ больше чулошнаго? —
Между, тѣмъ туфля сверкая блестящею пуговкою, вспрыгнула на креслы, нагнула носикъ колпачной шишечки и нѣжно затрогивая его каблучкомъ, говорила ему съ ласкою: „Храпушка, храпушка! шустъ шустъ клапъ, шустъ шустъ клапъ! обратися къ намъ, у насъ хорошо, у насъ небо сафьянное, у насъ солнце пуговка, у насъ мѣсяцъ шишечкой, у насъ звѣзды гвоздики, у насъ жизнъ сыромятная, въ ваксѣ по горло, щетки не считаны…” —
Не совсѣмъ понималъ ее колпакъ, однако догадывался что въ словахъ туфли есть что то высокое и таинственное. — Еще долго говорили они, долго нѣжный лепетъ туфли сливался съ рукуканьемъ колпака; миловидность ея докончило то, чего не могло бы сдѣлать одно краснорѣчіе и колпакъ, прикрывая туфлю своею кисточкою, поплелся за нею, нѣжно припѣвая: „храпъ, храпъ, храпъ, ру, ру, ру.”
„¿Куда ведутъ тебя, бѣдный колпакъ?” закричала ему мыльница. „¿Зачемъ вѣришь своей предательницѣ? не душистое мыло ты найдешь у нее, тамъ ходятъ грубыя щетки; и не розовая вода, а каплетъ черная вакса! Воротись пока еще время, а послѣ — не отмыть мнѣ тебя.”
Но колпакъ ничего не слыхалъ, онъ лишь вслушивался въ шушуканье туфли и слѣдовалъ за ней, какъ младенецъ за нянькою.