Она начала снова.
— Говорит Элис Лэтт-Хоул. Я коренная жительница Плэдберри, здесь я родилась и прожила всю жизнь. Мой дорогой отец был священником здешнего прихода, и все, кто имел счастье знать его, чтят его память до сих пор. Помню
Его слова, что «Плэдберри именно такая деревня, какой господь повелел быть деревне». Он говаривал, что домики теснятся вокруг старой церкви, как выводок цыплят под крыльями наседки. И всегда при этом добавлял: «А старая, мудрая курица все знает… еще как знает!» Я живу в своем маленьком коттедже, ухаживаю за своим садом, как когда-то мой знаменитый предок, настоятель Хоул. У меня и пчельник есть. Мы здесь близки к самому сердцу природы. Мы идем по тому праведному пути, что начертан для нас всевышним. Мы лучше всех знаем, как верны слова поэта:
Зимой он нам снег посылает,
Весною дает тепло,
Дождик и солнца сиянье,
Чтобы все цвело и росло.
При таком блаженном существовании к чему нам пустые затеи суетных хлопотунов? Жить в стороне от сумятицы нынешней жизни с ее материализмом, вдали от шумного света — ведь это не лишение, а великое счастье! И мы будем изо всех сил бороться за это счастье.
Она упорхнула на свое место. Глаза ее сияли, словно перед ней носились дивные видения.
В первом ряду произошло какое-то движение, и к микрофону направился Уэлтон. Тут на лицах Гарстенга, Клигнанкорта и Тредголда выразилась тревога, а на лице Дедушки Скроггинса — искреннее удовольствие.